?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Mar. 20th, 2016

Еще один удачливый волшебник, и тоже отказавшийся творить чудеса, – барон де Тейве, наименее известный из гетеронимов Фернандо Пессоа, гетероним-самоубийца. Или, лучше сказать, полугетероним, ведь к нему, в той же мере, что и к Бернардо Соаресу, можно отнести слова: «Его личность, не будучи моей, но и не слишком отличаясь от моей, по сути является преломленным ее отображением».
О бароне я размышлял совсем недавно, а если уж быть точным, сегодня утром, сразу после неприятнейшего пробуждения. С рассветом на меня накатила ужасная и бездонная тоска. Я проснулся, почувствовав, как тоска пробивает себе дорогу изнутри, сквозь кости, и несется по венам к коже, раздирая ее. Такое пробуждение – сущий кошмар. Чтобы поскорей стереть его из памяти, я пошел за «Книгой тревог» Фернандо Пессоа. Мне подумалось, что какими бы безжалостными ни были строки, которые я прочту, открыв наугад печальный дневник Пессоа, все же, уверен, они будут не столь жестоки, как разбудивший меня ужас. Я всегда считал эффективной такую систему, или метод: надо пуститься в странствие по чужим печалям, чтобы смягчить горечь собственных.
Итак, у меня раскрылась страница, где речь шла о сне и которая, похоже, была написана, как и многое у Пессоа, под влиянием винных паров: «Я никогда не сплю. Я живу и вижу сны, вернее сказать, вижу сны, живя, и вижу сны, засыпая, что тоже – жизнь…»
От Пессоа мысли мои переметнулись к барону де Тейве – и надеюсь, что это последнее исключение, которое я делаю в своей тетради для самоубийц. Я пошел за «Воспитанием стоика» – единственным текстом, оставленным бароном. Книга имеет подзаголовок, ясно указывающий, что высокородный автор принадлежит к рядам приверженцев направления Нет: «О невозможности творить высшее искусство».
В предисловии к этой короткой и единственной своей книге барон пишет: «Я чувствую близкий – ибо сам хочу, чтобы он был близким, – конец своей жизни <…> Я убью, я скоро убью себя. Но желаю оставить по себе хотя бы интеллектуальное воспоминание <…> Это и будет моей единственной рукописью <…> Чувствую, как свет, царящий в моей душе, наливает силой слова, хотя и не для того, чтобы сотворить произведение – этого я никогда не сумел бы сделать, – а для того, по меньшей мере, чтобы внятно объяснить, по каким именно причинам я его не сотворил».
«Воспитание стоика» – книга странная, она цепляет нас за живое. На ее малых числом страницах барон, человек очень робкий и неудачливый с женщинами – как и я, хочется добавить, – излагает свой взгляд на мир, рассказывает, какие бы книги он написал, если бы не раз и навсегда принятое решение – не писать их вовсе.
Одна из причин, почему он не потрудился их написать, кроется в подзаголовке, а также во фразах, подобных следующей (это очень напоминает вариант синдрома Бартлби, которым страдал Жубер): «Гордость ума идет от четкого понимания собственных границ, от понимания того, что вселенная остается где-то там, за ними».
Но коль скоро творить высшее искусство невозможно, барон решает, не уронив ни капли собственного достоинства, перебраться в страну незадачливых кудесников, которые отвергли фальшивые чары редких слов, разбросанных по редким книгам – блестящим, но на самом-то деле бессильным подняться до высшего искусства, которому суждено исчезнуть только вместе со всем остальным миром.
Если к мысли о неутоленной жажде универсальности добавить мнение Оскара Уайльда о публике, которая проявляет жадный интерес ко всему, кроме того, что интереса заслуживает, то мы придем к такому выводу: барон поступил, безусловно, верно, действуя в согласии с собственными умозаключениями, он поступил верно, написав о невозможности творить высшее искусство, и, пожалуй, – с учетом всех обстоятельств данного конкретного случая, – он поступил верно, убив себя. А что, собственно, оставалось еще делать человеку, если он, подобно барону, полагает, что даже мудрые греки недостойны восхищения, ибо они всегда казались ему безнадежно устаревшими, да к тому же «людьми глуповатыми, если сказать не кривя душой».
Что оставалось еще делать барону при его непробиваемом здравомыслии? Он поступил очень даже верно, расплевавшись с собственной жизнью, а также – с высшим искусством, коль скоро оно такое недостижимое; расплевался с собственной жизнью и с высшим искусством, как это сделал Альваро де Кампос, который не раз повторял, что единственная на свете метафизика – шоколадные конфеты, и с этими словами он показывал блестящие обертки от этих самых конфет и швырял их на пол, как раньше, говорил он, уже швырнул туда же собственную жизнь.
Итак, барон убил себя. Последней каплей стало сделанное им открытие, что даже самому Леопарди (а тот казался ему менее безнадежным, чем прочие поэты и писатели, которых он читал) не хватило мощи, чтобы подняться до высшего искусства. Мало того, Леопарди оказался способен написать такую фразу: «Я робок с женщинами, значит, Бога нет». Барон, который тоже был робок с женщинами, счел фразу остроумной, но от нее за версту разило дешевой метафизикой. То, что Леопарди позволял себе изрекать подобную чушь, окончательно убедило барона в том, что высшее искусство невозможно. Чем барон и утешился, прежде чем наложить на себя руки, вернее, он подумал: ну раз уж Леопарди нес подобный вздор, это рушит последние сомнения в невозможности хоть что-нибудь сделать, и надо признать, что нам доступен лишь аристократизм души. И уйти со сцены. Вероятно, он рассудил: «Мы робки с женщинами, Бог существует, но у Христа не было библиотеки, мы же никогда ничего не добьемся, ладно, кто-то по крайней мере придумал достоинство».
Энрике Вилла-Матас, “Бартлби и компания”

Another happy sorcerer who refused to practise his magic was the Baron of Teive, Fernando Pessoa’s least famous alter ego, his suicidal alter ego. Or, rather, bis semi-alter ego, since of him, as of Bernardo Soares, it may be said that “while his personality is not mine, it is not different to mine, but a simple mutilation of it”.

I fell to thinking about the baron this morning, I thought about him after the terrible awakening I had. It was a morning of cruel, violent anguish. I woke up feeling as though anguish were boring through my bones and flowing up my veins until it cracked open my skin. Waking up was horrible. To put it out of my mind as quickly as possible, I went in search of Fernando Pessoa’s The Book of Disquiet. I decided that, however hard the passage I chanced on when I opened Pessoa’s anguished diary, it had to be less painful than the horrible experience of waking up. This system of visiting others’ anguish in order to reduce the intensity of my own has always worked well for me.

I came across a passage which talks of dreams and, as so much of Pessoa’s work, seems to have been written under the influence of brandy: “I never sleep. 1 live and dream or, rather, I dream in life and dream in sleep, which is also life . . .”

After Pessoa, I thought about the Baron ofTeive. I suppose this is the last exception I shall make in this book of footnotes for suicide Bartlebys. I went looking for The Education of the Stoic, the only manuscript to have been left by this semi-alter ego of Pessoa’s. The book has a subtitle which clearly points to its aristocratic author’s condition as a writer of the No: On the Impossibility of Producing Superior Art.

The Baron of Teive writes in the preface to his brief and only book, “I sense that the end of my life is close, because I myself will it so [. . .]. To kill myself, I am going to kill myself. But I wish to leave at least an intellectual record of my life [...]. This will be my only manuscript [...]. I sense that the lucidity of my soul is giving me strength for words: not to undertake a work I would never be able to complete, but at least to explain in simple terms why I did not undertake it.” The Education of the Stoic is a strange and rather moving book. In its few pages, the baron, who was very shy and unlucky with women - as I am, to go no further - gives us his vision of the world and the books he would have written had it not been that he preferred not to write them.

The reason he did not bother to write them is to be found in the subtitle and in statements like the following (which recalls the Bartlebyan syndrome that affected Joubert): “The dignity of intelligence lies in recognising that it is limited and that the universe exists outside it.”

Given, therefore, the impossibility of producing superior art, the baron chooses to cross over, with all the dignity in the world, to the land of unhappy sorcerers who renounce the deceptive magic of a few, well-chosen words in one or two books that may be brilliant, but in the end are incapable of attaining the kind of superior art that blends with the whole universe.

If we add to this unattainable, universal aspiration what Oscar Wilde wrote about the public having an insatiable curiosity to know everything except what is worth knowing, we shall reach the conclusion that the baron was right to act according to his lucidity, was right to turn his attention to the impossibility of producing superior art, and perhaps even - given the circumstances surrounding his case - was right to kill himself. What other course of action lay open to someone like the baron who thought, for example, that not even the Greek sages deserved admiration, having always made on him a rank impression, “simple folk, nothing more”?

What else could such a terribly lucid baron do? He was right to tell his life where to get off and, for being unattainable, to tell superior art where to get off too. He sent them both packing in a way similar to Alvaro de Campos, an expert in saying that the only metaphysics in the world were chocolates, and an expert in taking the silver foil in which they were wrapped and throwing it to the ground, as previously, he said, he had thrown his own life to the ground.

So the baron killed himself. The final blow came when he discovered that even Leopardi (whom he considered the least bad of the writers he had read) was unfit for superior art. What’s more, Leopardi was capable ofwriting statements like this: “I am shy with women, therefore God does not exist.” The baron, who was also shy with women, found the statement amusing, but judged it lesser metaphysics. That even Leopardi should come out with such nonsense confirmed for him once and for all that superior art was impossible. The baron took comfort from this before he killed himself, since he thought that, if Leopardi came out with such stupid remarks, it was obvious that in art there was nothing to do except recognise a possible aristocracy of the soul. And depart. He must have thought: We are shy with women, God exists, but Christ did not have a library; we never come to anything, but at least somebody invented dignity.

Enrique Vila-Matas, “Bartleby & Co.”

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com